“…садился на коня и мчался как бешеный. Слёзы душили меня: мне двадцать шесть лет, что совершил я для Отечества?”
Ю. Тынянов. “Кюхля”
1.
Я выехал из Москвы на поезде в самый разгар июньской жары.
Путь мой лежал на Урал, в один из больших промышленных городов, где я хотел повидать своего сына, которого видел пока только на фотографии.
Денег на билет у меня хватило до татарской станции Агрыз.
В Агрызе я пошлялся по новёхонькому зданию вокзала, посмотрел на расписание электричек и спустился в буфет перекусить.
“Можьна?”
За мой столик присел невысокий смуглый человек лет пятидесяти. Ботинки за триста долларов. Одет с китайского с рынка. Глаза хитрые, нос крючком.
Бес, чистый бес… Но не татарин, нет. Татар я знаю...
Когда он заговорил, выяснилось, что он армянин.
Завели беседу.
Слово за слово, пивом по столу…
Своим нерусским чутьём прожжёный шабашник и пьяница Арут быстро распознал во мне “перекати-поле”… Предложил заработать.
“…Всьо йэст… Спесадъежд йэст, инсрумьэнт йэст, дущ примищ, мъясо - три разы в ден… И с денги - не абижю…”
Я согласился.
…Напился я изрядно. Тут я слаб... Стоит только рюмке на язык попасть, и – понеслась… Я развалился на заднем сиденьи ухоженой сиреневой “шестёрки” и уснул.
- Просыпай, бидьчжё, прыехли…
Судя по солнцу, ехали мы часа полтора. Ну, два.
- Вот, вазми, апахмелыся... – Арут протянул мне бутылку водки. - Брыгадам угостишь. Пайдём в дом, знакомлю с рыбъятам…
2.
В том, что на этот раз я влип серьёзно, я перестал сомневаться на второй день.
…Цивильную обувь и одежду от нас сразу спрятали. Документы отобрали. На работу мы ходили под конвоем, с шести утра до восьми вечера, с перерывом на обед. Работа была тяжёлая. Цемент, кирпич, песок, гравий, шифер, лесопилка… Плюс сезонные работы – уборчная страда, зерноток. Не говорю уже про “калым” у местных баев.
Не хватало только вышек с вертухаями вокруг...
Ну, а вообще-то, считалось, что мы строим здесь животноводческий комплекс.
“Рыбъята” в бригаде подобрались соответствующие.
Бомжи, бывшие зеки, спившиеся шоферюги-дальнобойщики... Удмурты, русские, татары. Бродяги со всего Поволжья. Драться было бесполезно. Сомнительный авторитет среди этого сброда я завоевал в первый же день единственной фразой во время цементных работ: “Нахуя дохуя нахуячил? Расхуячивай нахуй!”
Кормили, действительно, на убой. Когда мы приходили за обедом в колхозную столовую, куски варёной говядины не вмещались в кастрюлю. Приходилось брать ведро. На ферме давали свежее молоко. Про хлеб я и не говорю… Такой хлеб я ел только в детстве.
Мысль о побеге стала преследовать меня с первых же дней.
Перед сном я строил планы, один другого краше... На рассвете они разбивались о громкий крик нашего “бугора”, армянина Жорика: “Музыки! Вставай, одевайте!”
Сначала предметом моих фантазий была чёрная “ГАЗ-24”, стоящая во дворе нашей хибары. Однако, при ближайшем рассмотрении, “Волга” оказалась почти металлоломом. Потом я положил глаз на подростковый велосипед, стоящий в соседском дворе…
А время шло.
В горячке ежедневного адского труда и бесконечных “давай-давай”, я как-то незаметно пережил героиновые ломки.
Куда там клинике Якова Маршака!..
Через месяц у меня начали заживать кровавые мозоли на руках и ступнях… Я загорел как чёрт, чего давно уже со мной не случалось. Через пару месяцев под дырявой рубахой стали явственно прощупываться все группы мышц. Физический труд уже был в радость. И даже становился потребностью.
Тревожный симптом… От работы, как известно, лошади умирают.
Всё хорошо в меру.
Водку, ежевечерне выдававшуюся нам, я сливал в пластиковую бутылку и потом обменивал у скотников на чай, сигареты с фильтром и сахар.
Наступала осень.
3.
…На конюшне я приметил серого в яблоках мерина.
Не рысак, конечно… Но и не тяжеловоз.
Полукровка какой-то. Да ладно… Я же тут не на Московском ипподроме. Не на соревнованиях на кубок мэра по конкуру… Сельскохозяйственная лошадь, но не вульгарный битюг. Конституция – грубоватая, но не рыхлая. С крепким костяком, плотными мышцами. Спокойный такой, флегматик.
Как он сюда попал, мне оставалось только гадать.
Может быть, также, как и я…
…Когда-то я прочитал, что по своему интеллекту лошади опережают обезъян. Помню, что этот факт я воспринял с недоверием. Однако, потом мои сомнения поколебались.
Однажды неразборчивая судьба свела меня со вздорной истеричной блондинкой из московского района Царицыно. Наша вялотекущая страсть обострялась временной необходимостью жить вместе. Я тихо возненавидел её визгливых собак-левреток, которые каждую ночь норовили залезть под одеяло. Она, в свою очередь, стала презирать меня за всякое нежелание заниматься честным трудом в банковском офисе, риэлтерской фирме, адвокатской конторе…
Однажды на все свои оставшиеся деньги я купил абонемент в ипподром Царицынского парка, чтобы только не видеть постную рожу своей подружки... Три часа, пять дней в неделю.
Очень скоро я убедился, что лошади умнее и покладистее многих двуногих.
Когда срок абонемента закончился, я без всякого сожаления расстался с левретками и блондинкой...
…Я видел этого коня каждый день. Он тоже, как и мы, пахал без выходных.
Запряжённый в телегу, он развозил силос и посыпку по коровникам. Местные пацаны-татарчата гарцевали на нём по аулу, купали в озере… Они-то мне и сказали, что лошадь зовут Сирень. Редкое имя…
Но самое главное – это был иноходец.
Когда бежит рысак, он переставляет ноги по диагонали, как лыжник – работает руками и ногами. Иноходец двигает ногами по параллели. Рысак переходит с одной диагонали на другую с прыжка, вот и получается тряска…
Новички суетятся, невпопад дёргают поводья и падают.
Не такой уж я лихой наездник... Но если с лошадью поладишь, то и без седла удержишься... Да и в лошадях я не очень-то разбираюсь. Издалека могу перепутать мерина с кобылой.
Но скакать галопом на иноходце всегда было для меня сильным удовольствием
Однажды я встретил Сирень без хозяина. Он стоял на обочине дороги, запряжённый в телегу и щипал траву. В телеге лежали мешки с отрубями. Я оглянулся. Вокруг никого не было. Контроль над нами в то время уже ослаб. Нам не то что бы стали доверять… Скорей, махнули на нас рукой: куда вы денетесь, бараны... Я взял в руки вожжи. Сел в телегу. По маркировке на мешках (которые сам же и кантарил пару часов назад) я опознал хозяина груза и, причмокнув губами, поехал в аул. Там оказалось, что пьяный Айсаф выпал по дороге из повозки, ещё у зернотока, откуда он и вёз груз… Татарская старушка, с головой, покрытой белой и длинной, по пояс, шалью, вынесла мне бутылку самогона. “Не-ет, рахмат, апа… Щай, сигареты, сахар?..”
Коник и впрямь оказался спокойный и ласковый. Потянулся за рафинадом к моей ладони, вежливо и тепло подышал в неё, мягкими губами взял угощение, кося на меня глазами-сливами.
С этого дня я стал таскать в карманах круто присоленые хлебные корки, сахар, куски жмыха, яблоки… Познакомился с татарчонком-конюхом. Ильнур каждый день после школы приходил в конюшню, чистил стойло и лошадей.
Вообще-то, местные пацаны относились к нашей бригаде, мягко говоря, с пренебрежением…
С Ильнуром мы неожиданно сошлись на компьютерной теме. Его отец, зажиточный татарин, купил сыну компьютер, пообещав Ильнуру, что если тот разберётся в “технике”, то он отправит его учиться дальше, в Казань. Компьютер, как бывает у всех начинающих и любопытных юзеров подросткового возраста, через неделю накрылся “виндой” и завис… Под пристальными и недоверчивыми взглядами многочисленных сородичей Ильнура, я за вечер переустановил “Windows”, зарядил Ильнуру пару “стрелялок-убивалок” и свой любимый “Warcraft”. Настроил доступ в Интернет. Под шумок отправил пару e-mail`ов питерским друзьям.
Дело было в шляпе. Ильнур стал невольным союзником в моих планах. Мне всё чаще удавалось увильнуть от основной работы, ссылаясь на занятость в конюшне… Мы вместе заходили в стойло к лошадям. Проволочной щёткой я расчёсывал Сирени гриву и хвост. Старался побольше говорить вслух, чтобы он привыкал ко мне и узнавал меня сразу. Этому меня учила моя тренерша в Царицыно.
Читал ему стихи. “Почему исчезают на воле живущие кони…”
Насвистывал одну и ту же мелодию. “Вот опять небес темнеет высь…”
Он и стал меня узнавать... На мой тихий свист, я, ещё не заходя в конюшню, слышал его ответное ржание.
Ильнур к Сирени относился довольно сурово. Громко кричал на него страшными татрскими ругательствами, бил кулаком по бокам... Ильнур ревновал. В раскосых глазах этого двенадцатилетнего пацана иногда загорался какой-то заповедный татаро-монгольский огонь, отчего меня, взрослого мужика, бросало в оторопь…
4.
Эх, люди-лошади…
Уже выпал и растял первый снег.
Уверенность в том, что с обещаными деньгами нас кинут, крепла с каждым днём. Я устал от однообразного местного ландшафта, от безобидной тупости людей, с которыми приходилось делить кров и пищу.
Чем утолялся в этой глуши мой сенсорный голод прирождённого горожанина? Да почти ничем…
Но вот, придя на калым к очередному бабаю, я вдруг краем глаза увидел в его гараже старый телевизор “Рекорд”.
- Забирай…
…Реальность словно посмеивалась надо мной, подбрасывая пищу для размышлений; сюжеты с участием знакомых лиц из прошлой жизни…
Восьмиклассница Ксю Собчак совсем выросла и стала телеведущей… (Неужто “Дом-2” всё ещё идёт?!. Они там кладбище ещё не начали строить?..), вот Маша Цигаль рекламирует новую мобилу, вот Константин Александрович Кедров что-то там самозабвенно буровит по литературным понятиям… Постой-ка… Ведь он сам, кажется, родом из этих краёв. Из Казани. Вот так встреча!.. А вот нежнейший поэт-мужчина современности Дмитрий Воденников задумал с помощью телевизионного строительного шоу приукрасить свою квартиру. Оклеил стены в своей комнате обоями из собственных стихотворных черновиков... Мд-а-а… Куда там моим постопиушным кошмарам и безобидным фантомам алкогольного деллирия… Что это с Димой? Творческий климакс? Литературное помешательство? Поэты тоже могут имитировать ремонт?.. Остановись, Дима! Ты ещё нужен нам!.. А вот Лена Пахомова на Франкфуртской книжной ярмарке торгует книжками своего издательства прямо с лотка. Интервью даёт… Или берёт?
Значит уже ноябрь.
Картины Тимура Новикова продаются на “Сотбис”!
Что я здесь делаю?!.
В этом забытом Богом и Буддой ауле, где, бывает, и за неделю-то слова по-русски не услышишь! За полгода я не прочёл ни одной книжки, если не считать отрывного календаря за 1976 год на татарском языке.
Бумаги не было.
Я спасался, записывая огрызком карандаша на бумажных мешках с цементом такие вот, к примеру, версикулы:
Под горячим солнцем Татарстана я на куче гравия лежу. Нет в наличьи жизненного плана – я с надеждой в прошлое гляжу. Из аула вопли муэдзина мне доносит тихий ветерок. Полдень растянулся как резина, на другой перевернувшись бок. Вот опять я судьбы на мушке: снова повторяется урок: “положняк”, решётки и кормушки, шконка, шлёмка, сахарный паёк…
Щас!.. Начнётся… Арматура, доски, электроды, шифер, молоток…
…Ждёт меня литература-дура… Вот бы ей засунуть между строк!
Так мулла кричит, что стынет в жилах… что бы мне судьба не приготовь… Мама! Что ты там наворожила? Кровь? Любовь? Морковь?
Не суесловь; “дом казённый, дальнюю дорожку, “хочешь жить, сынок? Живи как все!..”
Сварен чифир.
Жарится картошка.
Высохли портянки на кирзе.
Пора валить отсюда!
Я выжил. Моя мужская самость доказана. Личный рекорд по разгрузке креозотовых шпал и швырянию в кузов “Камаза” сырых осиновых досок поставлен. Утренняя эрекция – в норме. Вечерняя… Круглосуточно.
Цемент стынет...
Телевидение! – что б я делал без тебя!..
Несколько человек к тому времени уже убежало.
Двое умерло.
Один отравился спиртосодержашей жидкостью с названием “Зверобой”. Второго придавило во время разгрузки “Камаза” с отработанными железнодорожными шпалами. Местные татары крыли шпалами пол в коровниках, не зная, что от этого у коров развивается мастит.
Добрая половина бригады согласилась остаться в ауле на зиму скотниками и сторожами.
Ну, а чё? Вкалываешь, жрёшь от пуза, спишь. Водка, курево, чифир всегда есть.
Дверь на ночь запирать перестали…
Тут, наверно, надо сказать, что мне-то терять тоже было особо нечего.
За несколько месяцев перед этой поездкой, я попал в Москве в неинтересную историю. На Ленинском проспекте меня сбила серебристая иномарка и умчалась дальше. Очнулся я в больнице, на Берсеневской набережной, с сотрясением мозга, коленной чашечкой и двусторонней пневмонией.
С лёгкой амнезией, без денег и документов.
Яша Красновский дал мне немного денег на дорогу.
Добрые люди из московской патриархии выдали мне справку, по которой я и пустился в этот путь…
В глубине души я уже смирился с тем, что всей заработанной здесь суммы мне не видать… Я вполне утешался тем, что вообще остался жив. И даже избавился от вредных привычек. В конце концов, самый недоргой курс реабилитации в Москве мне обошёлся бы в пару тысяч долларов…
Конечно, я мог умереть.
Но ведь не умер же.
А то, что не убивает, делает нас сильнее.
5.
В четвёртом часу ночи я бесшумно выскользнул в сени. Собраться было – нечем подпоясаться… Две пачки кислой “Примы”, спички, чай, бутылка водки, луковица, буханка хлеба. Да! Верёвка.
Я всё предусмотрел.
Одет я был, конечно, отвратительно. Кирзачи, драные ватные штаны, телогрейка. Но зато – тепло... Я даже припас новенькие строительные рукавицы, чтобы руки на ветру не мёрзли.
А этой ночью сильно подморозило.
Погода была ясная.
Чистый кислород шустро карабкался по ноздре. Меня немного подташнивало от выпитого натощак холодного чифира и потряхивало от возбуждения.
Я добежал до конюшни, тихонько свистнул.
Погромче.
Ещё громче… Сторожа из бомжей хреновые. Они мертвецки дрыхли, напившись “композухи” или тройного одеколона. Я заскрипел дверью конюшни и нашёл в углу седло с уздечкой, заныканные накануне под охапкой соломы. Сирень тихонько всхрапывл и нежно ржал. Так ржал, будто смеялся… Я быстро протянул ему горсть слипшихся конфет-подушечек.
- Сиренюшка, мальчик… Тихо, тихо, красавец. Сейча-а-а-с… Сейчас мы с тобой… как олени утром ранним… И отчаяннно ворвёмся…
Лошади хорошо различают не только голоса людей, но и интонации. Они вообще – всё
понимают. Иногда даже лучше, чем их хозяева.
Коленки у меня немного подрагивали. Я волновался. “А если поймают? Это ж - статья!.. Да ещё повесят, чего только смогут, какие-нибудь ворованные стройматериалы… Как на крайнего... Да хуй с ним! Чему быть… В конце концов, кто не рискует, тот не пьёт… И не ест. И не спит…”
Я перекрестился.
“Ну, с Богом!”
И вывел Сирень за ворота конюшни.
6.
Я не чуствовал себя ковбоем.
Я слишком испорчен хорошей литературой.
Я представлял себя лесковским очарованным странником, бежавшим из татарского плена. Я был уверен, что если меня поймают – не избежать мне участи Ивана Северьяныча! – напихают мне черти нерусские в пятки нарезанного конского волоса, женят на толстой татарке Альфие из колхозной столовки…
Луна освещала | 
