Возвращение в Версаль

Белка, по своей сути, видимо, рождена была быть львицей, предводительницей прайда. Но в последний момент небесная концелярия замешкалась - видно по рукой тел львиц не нашлось - и вселили её душу в тело метиса мальтеза.

По словам её заводчицы, чистокровнейшая мальтезка из Франции, поддавшись на уговоры холопа, псковских неясных кровей, через положенное время принесла в подоле.

Белочка - была плодом истовой страсти, и как всякое дитя любви была красива, умна и счастлива по жизни.

Такого уникального материнского инстинкта я не встречала ни до ни после. В принципе, обожающая всех щенков, на своих и чужих не разделяя.

И вторая её уникальная особенность, никогда мною не встречаемая, это её взаимоотношения с собаками вообще. Видимо, на каком то флюидарном уровне, её материнство распространялось на расстоянии сотен метров от неё. За всю её долгую жизнь её НИКОГДА и НИКТО, даже абсолютно бесшабашные агрессоры, не пытались не то что съесть, даже рыкнуть в её сторону не могли. Превращаясь в её присутствии в толстопузых, шаловливых щенков. Некоторые, особо нестойкие экземпляры валились в её присутствии кверху пузом, подпуская струйку, от избытка чувств.

Белочка же, платила миру той же монетой, никогда не пользуясь этим своим даром в провокационных целях.

Под её непосредственным контролем выросла и была воспитана идеальной собакой Долюшка. Гуля тоже её застала, но, увы, уже очень старой и дряхлой собакой. Не растерявшая своего авторитета, до последнего вздоха, слепая и полностью глухая она оставалась абсолютным, и неоспоримым лидером. Но помочь пробиться сквозь стену «разгуляева»Гули она мне не уже не смогла.

Есть такая расхожая фраза: "Где родился, там и пригодился."

Так вот, поспорю.

Итак, Белочка...

Как вы уже знаете, была она плодом истовой страсти болонки, по слухам, экспортированной аж из самой Франции и псковского холопа, неясных кровей и такой же мутной родословной.

Рождена она была в деревне и в деревне же оставлена жить, дабы скрыть с глаз французского заводчика греховную связь.

И глядя на Белочку, всегда становилось понятно, что подразумевают, говорят о зове крови.

Рождена она была возлежать на шёлковых кружевных подушках с бантом на топ-ноте, а незаконность её рождения низвергла её тонкую натуру в собачью будку, не на цепь конечно, но до кружев Версаля ей было как... далеко в общем.

А душа жаждала.

Двойственность натуры Белки поражала. Утром и днём она со звонким лаем гонялась за редкими в нашей деревне машинами и тракторами, вечерами становилась охранником и недоверчиво ворчала на любую тень, а на ночь...истово рвалась в дом, хоть на коврике у двери... но это ближе к кружевным подушкам Версаля, чем будка в деревне Гребени.

Её волнистая шёлковая белоснежная шикарная шерсть раз в три месяца нещадно обстригалась... ножницами для стрижки овец, мечты о Версале обстригались тогда же. Но шерсть отрастала вновь, как и мечты.

А главное, ведь, мечтать! В этом Белуня была уверенна.

А значит, рано или поздно...

Так случилось...

В конце августа я возвращалась в Петербург, после летних каникул, оставляя в деревне могилу любимой овчарки. Возврат в дом где НЕТ собаки был немыслим, и Белочка была призвана сделать этот дом живым.

Деревенские жители уверяли, что везу я Белку на смерть, что собака проведшая семь лет своей жизни в глухой деревне, бегающая за любой проезжающей машиной, не способна выжить в огромном мегаполисе. Я же считала, что Санкт-Петербург, с его архитектурой куда больше Версаль, чем деревня Гребени.

Белка была вымыта, расчёсана, обряжена в шлейку и посажена на телегу, которая увозила нас к автобусу. Рвалась присоединиться к эскорту деревенских собак, лаем провожающих уезжающих, она минуты две. А потом...вдруг поняла, что именно этого мига она ждала всю жизнь.

В автобус она влетела что есть духу, и весь путь до Санкт-Петербурга не слезала с моих рук, с любопытством смотря в окно.

Вышли мы из автобуса на Московском Проспекте и...с гордо поднятой головой, ВПЕРВЫЕ идя на поводке прошествовала к автобусной остановке, легко заскочила в него, выскочила и так же гордо вошла в парадную, а потом... немыслимо...В ЛИФТ! ВПЕРВЫЕ В ЖИЗНИ!

Обследовав все уголки квартиры Белочка облюбовала кресло у телефона, и вытянувшись в неге вдруг издала такой протяжный не то всхлип, не то стон... она была во Дворце! Ведь у каждого свой Версаль!

Год в "Версале" пролетел незаметно. Белка в течении первых минут в городской квартире повела себя как зрелая опытная аристократка, со дня своего рождения вышагивающая по дубовому паркету.

Спала исключительно в постели, на СВОЕЙ подушке. Гуляла три раза в день на общем выгуле, за пару недель расставив все акценты таким образом, что её, эту, по совести говоря, двадцатипятисантиметровую малявку, приехавшую из каких то...Гребеней, безоговорочно признали вожаком всей выгульной стаи.

Мыть лапы после прогулки даже приучать не пришлось - Белочка и помыслить не могла не умывшись приступить к трапезе, или отойти ко сну. Гигиенические процедуры должны быть выполнены в обязательном порядке.

В дождливую погоду гулять отказывалась, и как только видела перед парадной лужу, тут же категорически разворачивалась и взбегала по лестнице наверх, откладывая все свои делишки до следующей прогулки.

Написать дома - и помыслить об этом невозможно было для неё, даже в глубокой старости.

Две вещи, к которым её так и не удалось приучить - любители натуралки, ликуют - это к сухому корму, и к гулянию, именно гулянию на перепис-перекак, на поводке. Сотни поколений французских аристократов взбунтовались в ней, когда их потомка попытались вынудить пользоваться туалетом на глазах публики. Белочка, крайне трепетно относилась к этому интимнейшему, с её точки зрения, процессу, и скрывалась с глаз долой.

И что говорить... ах, эта Франция...ах ...эти нравы... занятия любовью, Белочка, не считала чем то порочным и делала свои сексуальные увеселения достоянием гласности легко...и непринуждённо. О её выходках на этом поприще летом судачил весь наш дачный посёлок. О нравы...

Первый год жизни Белки в городе пролетел как один миг, и мы опять уехали с деревню. С Белочкой и с Долькой.

Всё дорогу Белка вела себя как обычно и только километров за тридцать (КАК???) почувствовала неладное.

И чем ближе мы подъезжали к Гребеням, тем ниже падал дух Белочки. Возвращение к "городу своего детства", похоже, её совсем не радовало.

Бабушке она конечно очень обрадовалась, своей дочке Джульке тоже, и мужу Биму и вообще всей собачьей стае деревни, но... бегать за трактором ей мешал бант на топ-ноте, и, хоть на лето и подстриженная шерсть "под вестика", просто таки отталкивала её от так любимых в прошлом луж...

А когда пришла первая ночь... Белка выступила жёстко и убедительно! Вечером же пущенная в дом строгой бабушкой, как всегда по старой памяти на коврик, Белочка тут же вспрыгнула ко мне на кровать и легла на подушку.

Бабушка в раздражении от такой редкостной не гигиеничности, попыталась прогнать Белку, но та, приготовилась умереть, но с кровати не сойти. И что то в её глазах было такое....такое...

"Эээх, испортили собаку": сказала моя бабушка, тем самым выдавая Белке индульгенцию на всё оставшееся лето...и на всю оставшуюся жизнь.

Лето, как водится пролетело, и ...ага!

Белочка с середины июня поймавшая кайф деревенской жизни, и примерившая на себя новое амплуа дачницы, с середины августа явно начала что то там подозревать. Да что там подозревать... Она была совершенно точно уверена в двух вещах: во-первых - лето подходит к концу, а во-вторых - Наташа ВСЕГДА уезжает в конце лета. И не была уверена она только в одном: а возьмут ли её с собой!

Впав в самое настоящее состояние психоза, Белка перестала есть, если меня рядом не было, и если я отодвигалась от её миски, хоть на сантиметр тут же бросала еду и бросалась вслед за мной. Она перестала спать, и мне не давала - т.к. единственное положение, в котором она чувствовала меня подконтрольной ей - это лёжа поперёк моей шеи. Только так она расслаблялась и проваливалась в забытьё. Откуда тут же выныривала я в панике от наступающего удушья.

Как то объяснить ей, что никто её тут оставлять не собирается, и она непременно поедет с нами нам не удалось.

Даже помывка, с расчёсыванием колтунов и завязыванием топ-нота с бантом не убедили Белочку.

Апофеозом же истерии была последняя неделя, когда паковались варенья, соленья, копчения по коробкам-мешкам-рюкзакам, которые переставляли с места на место, а Белка металась между ними. Картина была душераздирающая.

Потом, видимо, Белка решила, чем так жить...лучше...не жить во все и легла поперёк дороги во дворе, в надежде, что её затопчут нерадивые владельцы. Лежала мужественно минут тридцать, мы как раз обедать сели...и умирать Белка решила повременить, до окончания обеда. Чтоб уж на глазах владельцев кончаться.

День отъезда проходил суматошно, и на муки Белки все уже перестали обращать внимания. Белка решила, что "ЭТО ВСЁ!!!" и если не взять инициативу в свои руки то Версаль опять окажется лишь мечтой. Белка улеглась на дороге, по которой мы уезжали из деревни, логично предположив, что вряд ли мы полетим вертолётом.

Когда последние кутули были упакованы, на Дольку одет ошейник, поводок, намордник... Белка наотрез отказалась подходить к нам. Я и сторожила её и умоляла - ФИГУШКИ!!!!

Белунька нам попросту НЕ ВЕРИЛА, подозревая в возможности подставы, она решил идти до конца, как тогда, с бабушкой и кроватью.

В общем, весь путь от деревни до автобуса она пробежала от нас на почтенном расстоянии и только когда увидела приближающийся к остановке автобус подошла и позволила пристегнуть себе поводок, который держала бабушка... и тут...

Я вошла в автобус с Долькой, занесла один рюкзак, коробку, ведро - слышу на улице визг.

БЕЛКА!!!! Она рыдала на поводке, билась в истерики, ПРЕДАТЕЛИ!!!!! ПРЕДАТЕЛИ!!!!!! Я ВАМ ТАК ВЕРИЛА!!!!!!

Успокоилась она только минут двадцать спустя, в автобусе, у меня на руках, подпрыгивая на ухабах разбитой дороги, но дороги ведущей в ЕЁ Версаль.