Борьба за жизнь
Борьба за жизнь
Борьба за жизнь
На главную
Написать письмо
карта сайта
English version
Борьба за жизнь



О нас
Каталог
Купить
Конкурсы

Борьба за жизнь

Улица Заречная кувыркалась с горки на горку за безымянной речкой, как то и должно было быть по логике вещей. Со временем речка потеряла свою полноводность и стремительность и выродилась в тщедушный ручеек, «шаркающий» из последних сил по каменистому дну рва. А ров этот, в свою очередь, зарос одуванчиками и лопухами. Улицу Заречную, наоборот, заасфальтировали, растянули и обставили новыми постройками. Кажется, в то время, когда решили ее заселить, случился земельный кризис. Или, может быть, население окрестностей и дальние переселенцы хлынули вдруг к берегам некогда живописной безымянной реки, соблазнившись заодно невиданным плодородием здешних почв. Никак по-другому стороннему наблюдателю нельзя было объяснить то обстоятельство, что всевозможные дома, огороды, конторы и дворы солидарно с резко пересеченной местностью тоже то карабкались на откосы, то свисали с них, или, поднявшись «на цыпочки» подрощенных фундаментов, выглядывали из ложбин и буераков, а то и громоздились друг у друга «на плечах» на какой-нибудь особо привлекательной насыпи.

Заречная, как и многие другие улицы в этом городке, родилась спонтанно, поспешно и, судя по всему, не доставив особых рационализаторских мук в расчетах ни одному местному архитектору. Поспешность же, как известно, ничего хорошего не сулит, поэтому, так неосмотрительно обосновавшись на склонах, горах и в ямах, жители этой улицы теперь заметно страдали от многочисленных неудобств. Кое-где их приусадебные участки заболотились, или катастрофически расползались стены зданий, или, наоборот, дома «окапывались» до самых окон.

Вместе с обитателями здешних необустроенных земель маялась и я – эта местность досталась мне от предшественницы в самом начале моей недолгой почтальонской карьеры. Поначалу простор и прямолинейность улицы меня даже обрадовали. Зато потом, ныряя из оврага в овраг, почти на карачках выползая на насыпи и холмы, съезжая чуть не на спине прямо в какую-нибудь лужу или занесенную канаву, а зимой скользя по блестящим ледяным стежкам-дорожкам каждый день в течение всей рабочей недели, я приближалась к живописной улице с содроганием, мобилизуя все оставшиеся с предыдущего пути силы.

Клиенты перешли мне в наследство самые обычные – то есть, как и повсюду, самые разные, не отличаясь от других, подобно ландшафтным особенностям, какой-то экстравагантностью.

У одного совсем неказистого жилища, что называется, без кола и двора, вылетели мне навстречу две собаченции, радостно замахали хвостами, забегали кругами, скуля каждая во всю распахнутую пасть. Похоже, они были в хороших дружественных отношениях с моей предшественницей. Но поняв, что теперь перед ними не их старая приятельница и они банально прокололись лишь на знакомой объемной сумке, псины тут же закрыли рты, немного отбежали от меня и одна из них, невысокая рыжая сучка с тусклыми тигрóвинами, ради своего собачьего приличия затявкала на неизвестную личность с опознанной сумкой наперевес. «Нет, - подумалось мне, - с этими у меня проблем не будет. Собачка, конечно, не злая. А что это за красавец с ней? И правда хорош. Даже слишком!» Белоснежный кобель, статью и ростом с лайку - зàпадницу, внимательно изучал меня, пятясь за рыжую бесформенную «даму». Неизвестно, каких кровей было в нем намешано, но таких красавцев редко встретишь даже среди породистых завсегдатаев собачьих шоу. А главное в нем – уши. Просто уникальные уши: большие, стоячие, закругленные «крылья бабочки». И глаза – выразительные, круглые, темно-карие. Не собака – просто картинка.

Тем не менее, я не старалась с первой же встречи подружиться с собаками. Какими бы добродушными они ни были, ненавязчивый нейтралитет был предпочтительней: благодаря ему быстрее всего и завоевывалось доброжелательное отношение со стороны псов. Обойдя и на этот раз новых знакомых, я оглянулась. Они задумчиво провожали меня взглядом, стоя рядом, как в упряжке. И тут я заметила на шее у белого кобелька какой-то странный ошейник – красный, и, похоже, слишком туго затянутый, так как он едва был виден из-под шерсти. Чуть позже от почтальонов я узнала больше о незавидной доле этих собак: хозяева – пьяницы, за собаками особо не смотрят, а Малыш – тот самый белый кобель – по щенячьей глупости когда-то гонял соседских уток, вот дед-хозяин и придумал ему «смирительную рубашку» - затянул на шее капроновую веревку так, что она порезала собаке кожу и впилась, почти вросла в живую ткань, отчего рана постоянно кровоточила. Стоило собаке сделать неосторожное движение или поворот головой, как затянутая веревка причиняла резкую боль. Естественно, несчастному тогда стало не до уток, и вообще это заставляло его больше лежать и поменьше шевелиться. Компаньонка бедного Малыша, постоянно беременная Сильва, выглядела тоже далеко не примой. Присмотревшись как следует, я поняла, что она тоже больна: шерсть у собаки на спине, голове и кое-где на лапах выпала, она буквально лысела по ходу своих незаурядных тигрóвин, кожа шелушилась и трескалась. Иногда Сильва внезапно взвизгивала, страдальчески морщилась и начинала остервенело раздирать то место на теле, где вдруг появлялся зуд. Не раз мне приходилось наблюдать, как над ее спиной в теплую погоду роилась мошкара, и несчастная, поприветствовав меня, мчалась поскорее спрятаться от этой напасти в хозяйский склеп на склоне за домом.

На собак было больно смотреть. А они ко мне быстро привязались, потому что ежедневно газету, которую выписывали их хозяева, мне приходилось нести прямо к дому и запихивать за дверной косяк. Сторожа простодушно бежали мне навстречу, «улыбались», и даже когда я обходила их владения стороной в безгазетные дни, они неразлучной парочкой возвышались на горке у дома и приветственно размахивали хвостами.

В один свой обычный рабочий день я не повстречала Малыша. Сильва выбежала ко мне в одиночестве. Сразу бросилось в глаза ее резкое похудание и набрякшие от молока соски – ощенилась. Я звала Малыша несколько раз и он наконец медленно выполз из того же старого склепа. Малыш сидел и жмурился от яркого солнца, судорожно встряхивая головой. Я подошла ближе и поняла, что дела его совсем плохи: видимо, что-то заставило его поработать мышцами, веревка тут же врезалась в шею еще глубже, края раны разошлись и по широкой чистой груди собаки сейчас беспрерывно сочилась сукровица. Глаза Малыша слезились. Трудно даже представить, какие жуткие мучения он испытывал. Сильва задорно подбегала к поникшему другу, вылизывала ему морду, поскуливала и поглядывала на меня. Подпрыгивая, она неосторожно толкнула Малыша, тот вскрикнул, отчего даже я вздрогнула, а кобель поджал хвост и потрусил в свой погреб, низко склонив голову и все время ей подергивая. Сильва наивно улыбалась мне всей мордой и хвостом, как будто была уверена, что неотложная помощь в моем лице прибыла и с этим горемыкой все теперь будет в порядке. Я тоже решила, что довольно безмолвно наблюдать за такими бесчеловечными издевательствами над животным. Честно говоря, я бы давно нашла способ освободить собаку от жестокого ярма, но вся заковыка состояла в том, что Малыш не доверял людям и при всей своей доброте не подходил ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Несколько раз я всячески прельщала его вкусностями и ласковыми словами, и в то время, как Сильва становилась лапами мне на колени, лезла целоваться ради угощения, Малыш с ужимками колесом ходил вокруг, подметал хвостом землю в знак признательности и заискивающе пробовал ползти, но погладить его по голове было невозможно. Едва мои пальцы касались кончика его уха или носа, он тут же отскакивал подальше и потом опять долго извинялся за такое резкое движение. Наказание, которое ему придумали хозяева, слишком явно напоминало этому псу о человеческих возможностях.

Знакомые с этой историей почтальоны уверяли меня, что на вечно пьяных хозяев никакие мои уговоры не подействуют, и есть только один способ избавить Малыша от страданий – силой или обманом поймать его и разрезать веревку. Сделать это одному, конечно, невозможно – собака все-таки немаленькая. Помочь мне в таком неординарном и сомнительном мероприятии никто из коллег, ясное дело, не смог бы. Поэтому на следующий же день после осмотра тяжелобольного я решительно вошла в ветхую веранду дома «без кола и двора». В темном трехстенке с неоклееными стенами прямо напротив двери сидел на грубо сколоченном табурете старик со щетинистым небритым лицом, в зимней шапке-ушанке. В руках – длинная свежеструганная палка, во рту – исковерканный окурок. Мне показалось, этому старцу лет девяносто точно, но заговорил он поставленным, как у опытного оратора, голосом:

- К нам газеты? Хорошо! Прошлые я все прочитал, и вот думаю, что ж мне теперь делать.

Я отдала газету и начала издалека:

- Я, дедушка, ваш почтальон новый …

- Какой я тебе дедушка? – прервал меня старик. – Как ни крути, любезная, а таких внуков у меня покамесь нет. Да, вот так! Молодой еще, ха-ха…

И дед обнажил обломки сгнивших зубов.

Я все же не испугалась.

- Ладно, извините. Вообще-то я и зашла, чтобы познакомиться, никогда вас не вижу во дворе. У нас подписка началась на новый квартал, может, еще что-нибудь выписать хотите?

Старик разглядывал новенькую пристально, в упор, без лишней учтивости. Я подумала, что это, скорее всего, не хозяин, описания коллег складывались несколько иначе: вечно пьяный, часто плачет, угощает водкой и, чуть что, ругается и посылает всех «по матушке». Этот хоть и не дипломатический имеет фейс, однако ж, кажется, трезвый, и вообще – такой заплачет!

- Да я вижу, что ты новая, - не торопясь заговорил дед. – Спасибо, но чтива мне хватит! Ты б мне лучше письмо какое принесла, а то вы всё деньги только со стариков тянете, пенсию эту, как вороны, хватаете…

- Стойте, стойте, - слегка возмутилась я, - что это вы на меня наезжаете? Спасибо сказали бы, что зашла к вам! Зачем мне ваша пенсия?

- Ой, - усмехнулся нагловато все-таки хозяин, - а так бы ты и зашла, кабы ничего тебе не надо было! Зна-аю: план у вас, план! Выслуживаетесь!

«Видно, сейчас и правда пошлет он меня», - подумала я, но все же решила так сразу не сдаваться.

- Слушайте, да не хотите – не подписывайтесь вообще, это ваше дело. Лично для меня это даже лучше – не надо будет на вашу гору карабкаться, газеты ваши пристраивать по щелям и на собак ваших любоваться…

- Тихо ты, тихо. Ишь, какая! А что я сказал? Я ж не на тебя, я – вообще. Это ж ваша Янька нам пенсии приносит?

- Не наша.

- Ну, не ваша, а тоже ведь почтальонка вроде?

- Нет, они называются деньгонóшами.

- Ну, в общем, ты не сердись, конечно, - начальственным тоном поучал старец, - но Янька ваша – о-ох, подлюка! И лиса притом!

- Да не знаю я вашей Яньки!

- Ой, подлюка, - повысил хозяин голос, - ли-иса какая, ой, хитрюга. Ишь, посчитала мне сённи – десять тыщ! Это ж смех! Я сорок лет горбил по колхозам, а она мне – на, дед, пишись тут, мол, всё. Ох, умеете вы чужие деньги считать, стариковские слезы…

Видя, что его и впрямь понесло, я не вытерпела:

- Ладно, я пойду.

А старик тут же поднялся с места, удерживая нетерпеливую гостью:

- Да чего ты, чудная? Говорю, не обижайся, посиди – не бойся. Это я так. Ну, с кем я поругаюсь? С Янькой? Она ж подлюка! Говорит, будешь матюгаться – сам на почту потопаешь. А куды мне? У меня ж во – цацка яка, - он стукнул палкой по своей ноге и по звуку я поняла, что у него протез. – Ну, хочешь, выпишу газету? Какую надо?

- Никакую не надо. Я по другому совсем поводу хотела с вами поговорить. Вот собаки у вас…

- А что собаки? Ты их не бойся – они смирные. Что б они кого укусили – да ни за что!

- Я не об этом. Малыш ваш, он же мучается, за что вы такое с ним сделали?

Дед расплылся все в той же щербатой улыбке, а потом захохотал над моей сердобольностью на весь свой утлый дом:

- А это пусть, гаденыш, пусть! Это ему урок. Знаешь, за что? За то, что гусок хавал - во за что. Если кобель стал хавать чё не надо – все, милка, собака – дрянь: или пулю ему в лоб, или проучить. Ну, пулю ему – куда уж, - старик закашлялся и перестал смеяться, – жалко, конечно. Мне ж его сын привез, он во таким был, - дед сложил ладонь лодочкой. – А теперь вон шелковый…

- Не шелковый, он скоро сдохнет у вас. Лучше б вы его в самом деле пристрелили, чем так измываться.

Я уже поняла, что почтальоны были правы: такого не убедишь и не разжалобишь, и меня лишь тянуло все высказать этому обиженному пенсионеру.

Старик, однако, опять стал блаженно-спокойным, затянулся едкой папиросой и стал рассуждать без горечи и ударений, как учитель истории о давно минувшей средневековой войне:

- А зачем же над нами измываются? За что я вот на старости лет мучаюсь? Может, я только и мечтаю, чтоб меня кто-нибудь пристрелил разом да и все. А у меня рана поглубже собачьей, вот здесь рана, в самом сердце. А мне ее каждый день раззуживают, теребят, ковыряют… Ишь ты, кобеля пожалела! А меня тебе не жалко?

- Нет, - в тон ему спокойно ответила я, взявшись за дверную ручку. – Вы сами мучаетесь и других мучаете. От чужих страданий никому легче не станет. До свидания.

И решительно вышла из дома. Хозяин что-то кричал мне вслед, загрохотав палкой по некрашеному полу, но я не стала задерживаться и в сопровождении прыгающей Сильвы пошла на широкую дорогу улицы Заречной.

Я знала, что совсем недалеко живет сестра этого несговорчивого субъекта, и при первой возможности попыталась узнать у этой женщины, что за рана заставляет ее брата так злорадствовать. Вся седая и сгорбленная старушка оказалась очень приветливой и словоохотливой. Ей было за восемьдесят, но выглядела она все-таки моложе брата.

- Леня скоро помрет, - откровенно поведала она мне, – я сердцем чую. Такого никогда не было: обозлился, опустился. Видала его хату? Справная, только запущенная. Это еще до смерти братихиَ, она тоже попивала. Отчего? Все одно к одному. Леню тут знали испокон веку – в правлении работал. Уважали. Потом дочка в свет поехала. Поехала – и пропала. Горе, конечно - не то слово. Что ты! А и сына тут за что-то упекли… Ну, туда. По мелочи напартачили там с ребятами че-то, а всё – зона, на всю жизнь печатка. Баба Ленькина и запила, да и он с ней. Перед пенсией скалечился. С должности его давно просили, а тут и просить не стали, сняли. Пашка как вышел, пришел, а у них тут, ой, что было! Притон, одним словом. У Пашки тоже, знаешь, нервишки не те уже – повытянули. Поскандалили, хлопец на Дальний Восток подался, пропал, значит, как и племяшка…

Старушка беззвучно заплакала, уткнувшись в край платка. Мне стало неудобно, что лезу в чужую жизнь, я хотела попросить прощения и оставить ее в покое. Но женщине хотелось отвести душу и она меня удержала:

- Где-то через год, как раз к Рождеству, Пашутка письмо прислал. Не им – мне. Расписал все: где работает, как устроился. Жениться собирался. Родителям привет передавал. А из родителев только батька и остался. Женское сердце слабже, разве выдержит такую нагрузку? Я так и отписала ему, мол, мамашка отошла, приедь хоть на могилку. Батька перед тобой кается, не оставь его, прости. Не приехал. Нет. Что я могу больше? Пропадает человек, ни во что не верит, никого не слышит. С бичами родниться…

Она опять заплакала и я скоро решила, что пора прощаться. Напоследок она мне сказала:

- Ты собачек не жалей, доченька! Собаке – собачий век. Видишь, сколько людей пропало, и никто не помог. На все воля божья.

Всю следующую неделю шли дожди – очередное бедствие для почтальонов: носить с собой зонт неудобно, прятать от небесной воды газеты трудно, доставать их поштучно из сумки – еще хуже, хотя в открытых ящиках они все равно намокают. Шлепая по богатой зареченской грязи и обильным лужам, я старалась не задерживаться нигде и поскорее вернуться домой, чтобы отогреться и просушить до утра рабочую одежду.

Знакомых собак-бедолаг я увидела, лишь когда насквозь промокшую землю и дома опять обласкало своими лучами долгожданное солнышко. Сильва сидела на крыльце и расчесывала свои болячки. Малыш лежал, как всегда, рядом, вытянувшись у двери. Пристроив газету, я хотела его погладить, так как при моем появлении он даже не пошевелился. Но собака, собрав в себе последние силы, шатаясь, отстранилась. По мокрой траве за дом поплелся скелет с дряблой серой шерстью, черным от грязи хвостом. Издали Малыш покосился на меня тусклым запавшим глазом: согнала с теплого места. «На все воля божья», - вспомнила я слова старушки. За кого же только так долго изнемогал этот ни в чем не повинный пес, кому становилось легче от его медленного мучительного угасания?

Не прошло и трех дней, как на улице Заречной я увидела нагромождение машин. Уставленный елочками грузовик, вереницы людей, множество легковушек на обочине – все говорило о том, что сегодня здесь готовятся к похоронам. Возможно, я несу газету покойнику. Кому же? Мне почему-то стало не по себе, когда я поняла, кому. Неужели предчувствия старушки сбылись? Все было именно так: дом без кола и двора остался теперь и без хозяина. Теперь мне и впрямь незачем было сюда карабкаться под гору, во всяком случае, сегодня, в такой скорбный час.

Еще минуло пару дней, я несла выписанные стариком газеты его престарелой сестре. Еще больше сгорбившаяся женщина попросила меня помянуть ее брата, налив в рюмку коньяка, собрав на стол нехитрую закуску. Я не смогла отказаться, пригубила за упокой. Старушка присела напротив, заговорила искренне, как-то воодушевленно:

- Вот чуяла я, чуяла, что быть беде, а когда да как – не смогла углядеть. А он с перепою в склеп полез. Сучка там где-то ощенилась, хотел щенят достать да потопить, пока малые. Сколько он там был – не знаю. Никто не знает. Накануне дожди шли без остановки, вот склеп и поплыл, крыша объехала. Всех и накрыла: и сучку, и щенят, и дурня нашего старого. И что ты думаешь? В тот день кобель его этот полудохлый, гляжу, ко мне во двор притянулся. К забору привалился и сидит, страшный такой, ой. Я ему поесть вынесла – не ест, сидит и всё. До самого вечера сидел. Больно мне на него глядеть стало, ну, мучается ж скотина. Пойду, думаю, скажу Славику - коновалу, чтоб усыпил или прибил – не дело ж это, глазеть на такое. Пошла – и он, смертник, за мной тащится. Заворачиваю к Лене – мимо ж иду – а и в хате никого. Зову-зову, обратно вышла – а склепа-то и нет! Как корова языком слизала. Полна яма кирпичей только. Кинулись, конечно, все, соседи тут, мужики совхозовские… Какое там!

Бабушка, все вспоминая, замолчала, но не прослезилась, продолжила:

- Пашка приехал!

- Правда?! – не удержалась я.

- Приехал сыночек, приехал. Успел! Похоронил батьку, как положено похоронил. Здоровый стал, усатый. Мужчина! Одет хорошо, говорит, машина есть, дом свой. Там, в Магадане. Но, сказал, через пару лет сюда будет собираться – детям его там неважно, климат, знаешь.

- А Малыш-то где? Кобель тот? – осторожно поинтересовалась я.

- Малыш? Так у меня кобель, где ж еще? Пашка ему чего-то сделал, укол какой-то – он же, Павел наш – ветеринар, еще до армии техникум кончил, да! Приказал хорошо кормить, на цепь не ставить. Ой, чудо, а не хлопец: забор отгородил – для пса, значит. Славику доллары давал, чтоб тот приходил его цуцыка колоть. Славику! Доллары! Милая, он за бутылку кого хошь заколет! Но, грешить не буду, приходил, колол, да он же с Пашкой и в школу, и в техникум, и…

Старушка запнулась – о чем-то ей было не велено говорить.

Выйдя во двор, я тут же глянула за угол веранды. В отгороженном вольере на солнышке, привалясь боком к стене дома, сидел Малыш. Волшебного превращения не было: собака выглядела заметно ослабшей и худой. Но шерсть опять искрилась, как молодой декабрьский снег, в умных глазах зажил огонек надежды.

- Ну, что, друг, кончилась твоя вольная жизнь? – поприветствовала я его.

Малыш насторожил свои красивые уши, зашуршал хвостом по песку, вспомнив, кто я такая. Зачем-то я просунула руку, гадая, станет ли он теперь убегать. Статный пес поднялся и, все так же дружественно помахивая пушистым хвостом, подошел ко мне, ткнулся лбом в ладонь.

- Умница, умница, - гладила я его тяжелую голову, - ты сделал все, что мог.


 

Голосование

Средний балл посетителей - 5  (Проголосовало посетителей - 12)

Оценить рассказ по пятибальной системе

 1   2   3   4   5    

Сборник"Мурка нашлась"
О насКаталогКупитьКонкурсы

Сайт создан дизайн-студией ТутГут